Пользовательского поиска

ДЕТИ ВЕСНЫ

 

Время – это дитя.

Гераклит

 

Ранней весной и ранним утром любого другого сезона станция Камыши выглядела особенно отвратительно. Впрочем, Саша мог только догадываться о том, как выглядит она в другие периоды своего никчемного существования по той простой причине, что никогда ранее тут не бывал. Станция с названием, попахивающим болотом, ворвалась в его жизнь неожиданно и так же быстро, как он надеялся, должна была исчезнуть.

Глядя на серое обшарпанное здание того, что чисто номинально можно было назвать вокзалом, на ум приходили весьма неприятные ассоциации. Например, на фоне грязного серого снега это здание походило на невзрачную собачью шалость времен ранней зимы или поздней осени выглянувшей из сугроба с наступлением оттепели. В голове у Саши ворочались тяжело, как медведь в берлоге, мрачно-философские мысли, наложенные на головную боль от похмелья.

В маленьком здании вокзала обитал лишь дух запустения и почему-то кислых щей, поэтому Саша, добравшись ночью до станции, решил подождать электричку на скамейке под козырьком. Но уснул, не дождавшись. На этой-то скамейке и встречает нашего героя серый камышевский мир, на холодной скамейке в неопределенное время суток (на самом деле было утро) он приходит в себя от тяжелого алкогольного сна. Оглядевшись, он тут же проклинет: а) органическую химию спиртов, б) все железнодорожные станции и станцию Камыши отдельно, вокзалы, поезда и (особенно!) загородные электрички, и в) своего друга, пригласившего его справлять свой день рождения к себе на дачу.

Над ним нависал мутный глаз фонаря.

Встав со скамейки, Саша мучительно стал припоминать события прошлой ночи, дабы выяснить свое примерное местонахождение. Отрезок «приезд–друзья–первая рюмка» всплыл сразу, без затруднений, с некоторой натяжкой появился «вторая бутылка–бабы–танцы», и совсем уж, напоследок, окутанный темной дымкой из океана памяти появился островок «уход–темная дорога–кинувшийся на него сугроб». Он проверил еще раз, не пропустил ли чего, но та страница, где упоминалась станция Камыши, была начисто вырвана из его биографии. Вместо этого память подкинула ему, видно в насмешку, какие-то бревна, баньку и зеленые елочки, но эти воспоминания определенно нельзя было считать полезными, и нельзя было за них уцепиться, что Саша делать и не стал.

Обойдя территорию станции дважды, Саша удостоверился в отсутствии по близости более-менее разумных существ. Вокруг был лес и железная дорога, впрочем, за зелеными холмами виден был кусочек дымящейся трубы завода. Достав из кармана мобильный телефон, он убедился в отсутствии сигнала.

– Во попал… – сказал он осматриваясь. – И что теперь делать?

Электричку он ждал долго, пока не понял, что так прождать можно и до вечера, и это только в лучшем случае. В худшем, электрички могли вообще сюда не ходить по причине того, что станция могла быть заброшена.

Никакого висящего  расписания видно не было, и Саше оставалось только сидеть на скамейке и мрачно курить в окружении собственного дыма, серого неба и грязной каши снега. В небе летел коршун, (ну, или еще кто, – Саша не разбирался) и ему, т.е. Саше, представилось, что это стервятник, ожидающей его, т.е. Сашиной, смерти. При этой мысли ему стало очень грустно. Просидев полдня голодным, он надумал уже идти по путям, но решил подождать еще немного, думая, что по известному закону, электричка догонит его минут через десять как он отойдет от станции. Затем он решил подождать еще чуть-чуть, затем еще чуть-чуть, пока, увы, от дня уже совсем ничего не осталось. Тогда он решил подождать вечерней электрички, в существовании которой уже полностью себя убедил, но ни в шесть вечера, ни в семь, ни в восемь часов вечера никто забирать его не приехал.

«Проклятье» – думал он, докуривая последние сигареты и обзывая себя последними словами. Каждые двадцать минут он закуривал новую сигарету, – пачка стремительно пустела – и глядел на часы, затем глядел на часы три-четыре раза во время курения, затем еще раз пять во время хождения из стороны в сторону, затем он садился, нервно курил, глядя на часы, бросал бычок, вставал, принимался мерить пространство шагами и повторялось все, как встарь - ночь, станция, фонарь.

«Проклятье! – говорил он себе в сто седьмой раз. – И никто ведь даже искать не кинется! Ни родных, ни жены… так помрешь, и никто даже доброго слова на могилке не скажет… Обидно, блин…»

Ближе к полуночи атмосфера уныния постепенно уступила атмосфере страха и напряженности – ночная станция Камыши, окруженная темным лесом, оказалась довольно страшным местом. В небе флегматично зависла полная луна, смахивающая на ряженую в черные тучи пышную даму на балу. С другой стороны (в сознании Саши стороны периодически менялись) она была точно сошедшая с кадров третьесортного фильма ужасов об оборотнях. Где-то вдали угрюмо агукал филин, шуршали чьи-то крылья и стрекотали сверчки, и все, куда ни глянь, трансформировалось во что-то жуткое и заряженное угрозой.

«Сейчас я посплю, – думал Саша, – а завтра пойду на другую станцию, приду домой, вылью всю выпивку в холодильник… да, наверное, всю… и завяжу совсем с пьянством. Он глянул на высветившийся в ночи квадратик экранчика телефона.

01:01.

«Загадаю желание, – сказал он себе. – Хочу домой!» – и лег на скамейку под навесом, закрыв глаза. Как только он добровольно отключил один орган чувств, на автопилоте и с удвоенным усердием заработал другой – слух, хотя его об этом никто не просил. Звуки ночи вызывали в сознании Саши некую первобытную тревогу. Подул холодный ветер, и он запахнулся в плащ. Пролежав несколько минут, он замерз, чертыхнулся, и сел. Над ним, в довесок к находящемуся неподалеку горящему фонарю, висел круглый шар луны. Лежать было неудобно, света, как и шума, было слишком много, дул ветер – все нервные рецепторы были раздражены до предела. Подняв голову, Саша пристально вгляделся в луну, словно не узнавал ее.

«Интересно, – подумал он, – водятся ли в лесах рядом с заброшенными станциями волки-оборотни? Ну, или просто волки…». От нечего делать (сон упорно не шел к нему, и от станции было невозможно сбежать даже в царство Морфея) он стал прокручивать в голове кадры виденных им фильмов ужасов, но на свой вопрос четкого ответа не нашел. В виденных им фильмах оборотни водились либо отдельно  – в станциях метро, например, либо только в лесу.

«Хотя идея не плоха, – подумал Саша, ухмыльнувшись, – Камышевские станционные оборотни. Нападают на заблудших по пьяни на заброшенные станции путников. По пьяни – это тоже важно. Ведь если есть люди-алкоголики, то по логике должны быть и оборотни-алкоголики и упыри-алкоголики. А для таких что может быть лучше вкусной человечинки, накануне изрядно принявшей на грудь, и в чьем организме еще много алкоголя?..  Э-эх,  какая трэшка бы вышла классная! Почему я не сценарист только?»

Мысли начали путаться. Тогда Саша уперся в спинку скамейки, закрыл глаза, пытаясь ни о чем не думать, расслабиться и представить себя в другой, более комфортной обстановке.

По лесу кто-то шел.

Саша открыл глаза и прислушался. К тишине ночи (сверчки и филины вдруг замолкли) примешался вдруг хруст сухой ветки.

«Вот оно, – подумал Саша. – Упыри-вурдалаки…», и добавил, вспомнив, видимо, что-то из старых славянских обычаев: «Землицы что ли скушать?»

Кто-то явно шел по лесу, в этом не было больше сомнений. Но на всякий случай Саша встал и прислушался, не обманывает ли его слух?

Он вышел на платформу и огляделся вокруг, выискивая взглядом нарушителя спокойствия. Никого видно не было.

– Есть здесь кто? – крикнул он в темноту, пытаясь усмотреть источник звука. По левую сторону – лес. По правую сторону – лес. По центру - железка. Под ногами – платформа, наверху  – луна. Все вроде так, как и должно быть. Но почему-то по коже бегут пресловутые мурашки от страха.

– Эй! – крикнул он еще раз. – На всякий случай предупреждаю, у меня ружье! Оно заряжено!

Никто не ответил.

«Да это просто лиса или еще кто-нибудь вроде» – сказал он себе, но мысль эта не принесла облегчения

«А лисы бывают оборотнями?»

– Что за глупость? – прошептал он в ответ самому себе, однако вспоминая что-то из китайских сказок касательно лис-оборотней.

В эту минуту луна вышла из облаков, и в ее призрачном свете он увидел в лесу меж деревьев какую-то не совсем реальную фигуру девушки в тонком светло-лиловом платье, колеблющимся от дуновения ветра. Лица ее видно не было – его закрывала тень, – но почему-то думалось, что она красива и глядит прямо на него. Девушка стояла неподвижно, словно статуя, но определено ею не была.

– Эй! – неуверенно крикнул он фигуре.

Фигура в ответ на это развернулась и медленно, словно пересекая воды реки из какого-то сновидения, двинулась обратно в лес. Поняв, что сейчас он потеряет, возможно, последнюю ниточку, связующую его с цивилизацией, Саша бросился за ней.

– Эй! – кричал он, спрыгнув с платформы и устремляясь в лес за незнакомкой. – Стой! Подожди!

Свет фонаря тут же куда-то исчез, оставляя его наедине с тьмой леса и фантомным светом луны, но сейчас его это беспокоило меньше всего. Его разум был устремлен в исчезающую в густоте иссиня-черной краски ночи спине девушки. Ее фигура медленно превращалась в темно-лиловое пятно.

Саша чуть не упал, поскользнувшись, но вовремя схватился за ствол дерева. Тяжело дыша, он затормозил и поднял голову, чтобы взглянуть на тропинку, петляющую между деревьев. Лиловая фигура благополучно скрылась в темноте. Он сглотнул и громко крикнул вслед:

– Эй, подожди!

Осмотревшись, он увидел, что со всех сторон окружен толстыми уходящими под темный небосвод стволами деревьев. Оглянувшись, он увидел бледное пятнышко фонаря. Держась за стволы (почему-то было скользко), он быстро продвигался туда, где, как ему казалось, была девушка, стараясь не упасть. Пару раз сверху показывались кусочки луны, зачерненные ветками голых еще деревьев, в остальном же, он блуждал в потемках. Когда же поделенную ветками луну скрывали тучи, он оказывался в удивительно кромешной тьме. Страх, медленно пополняющий его душу на платформе, вдруг почему-то куда-то исчез.

«А если я ее не найду? Если я только заблужусь?» – крикнуло однажды сознание, но он заглушил его надеждой на скорый выход из ситуации.

Тишину больше ничего не раздражало  – все внешние раздражители в виде сов, сверчков и проч. вдруг куда-то сгинули, чему в данной ситуации Саша был не очень-то рад. Вакуумную тишину не нарушал даже звук его шагов. Изредка Саша окликал девушку, но скорее для того, чтобы разрядить тишину и доказать себе, что он еще жив, а не давно убился, поскользнувшись и ударившись головой о ствол. Снега уже почти нигде не было, насколько он мог судить в темноте. Пару раз он оглядывался посмотреть на сиротливо тлеющий позади фонарь, но затем этот его единственный ориентир, который указывал бы на обратную дорогу, совсем потух, и Саша остался совсем один в оцеплении темноты.

«Ненормально темно здесь… – думал он. – Ничего уже не вижу… надо возвращаться!» Но тут же он услышал краем уха тихое, доносящееся впереди пение. Сомнений не было – голос был явно женский, тонкий, ровный и красивый.

«Нет, рано возвращаться!»

Он углублялся все дальше, в неизвестность, но зато явно в правильном направлении. Теперь у него был ориентир. Испуганно агукнул, словно перегруженный тишиной, филин, да пару раз прошелестела крыльями стайка стартующих откуда-то летучих мышей, судя по звукам, и мир вновь погрузился в тишину. В тишину крайнюю, доходящую до безмолвия первородности бытия.

Саша стал запинаться о коряги и толстые корни деревьев. Впереди где-то в одном месте и сразу повсюду звучал голосок песни. Слов было не разобрать – слишком была тиха песнь, но звучало очень красиво, и Саша немного жалел, что не может остановиться и послушать. Позже он отметит, что ему даже не пришел в голову вопрос о том, зачем какая-то незнакомая девушка стала бы петь в лесу ночью. Он даже не подумал, как странен мир, который явила ему эта темнота. Немного кружилась голова, хотелось спать, но сердце в грудной клетке бухало, как молот о наковальню, и стук этот отдавался в ушах, словно силясь впечататься в подкорку мозга. Дул прохладный ветер. У Саши, как у каждого порядочного курильщика, давно началась одышка.

Голос становился громче – это могло значить только, что цель где-то неподалеку.

Мысли в голове спутывались, наскакивали друг на друга, как-то апатично дергались, пытаясь выбраться, этим запутываясь еще больше, смысловые нити стягивались узел, причинно-следственная связь вообще перестала что-либо связывать, логические звенья раскрывались и с тихим металлическим звуком падали внутрь черепа. Сумятица, каламбур и пертурбация – вот был удел его жалких мыслей.

Подняв усталые глаза он без особого удивления отметил, что верхушки деревьев вдруг куда-то исчезли, будто их аккуратно срезали гигантской бензопилой. Его окружали теперь ровные как телеграфные столбы вековые великаны. Луна освещала все, и в свете ее он видел то, что было лучше не видеть.  Еще на провода столбов обильно высаживались крупные летучие мыши, и глядели на него желтыми глазами, не моргая.

«Да ведь это же совы! Но только почему-то… мыши…»

Верно, верно, – кивали головой совы-летучие мыши.

Он стоял посреди поляны, а у дальнего ее конца стояла в падающем луче луны девушка. На ней было даже не платье, а какой-то непонятного фасона и дизайна кусок тонкой ткани, немыслимым способом оборачивающим девушку, создавая целые экстравагантные композиции, постоянно меняющиеся, стоит только чуть поменять угол зрения. Под этим куском ткани у нее больше ничего не было, и сквозь ее странное одеяние можно было совершенно отчетливо рассмотреть каждый миллиметр ее обнаженного тела, а рассмотреть было что! Но почему-то эта деталь привлекала его меньше всего. Лица девушки  в привычном понимании вещей он не видел. А в непривычном видел очень ясно. Но все это было полной ерундой по сравнению с тем, как божественно она пела и при этом двигалась! Он слышал каждое слово из ее песни, и хотя пела она на незнакомом ему языке (подобного языка Саше слышать не приходилось), понимал каждое слово на каком-то интуитивном уровне. Нет, даже скорее на инстинктивном уровне, на уровне спящих до этого неведанных  прежде ему инстинктов. Это была песня, которую слышали наши сегодняшние гены тысячи лет назад в Эдемском саду, это была песня души, души мира и планеты, как живого организма. Это была песнь Всего. Песня была эта о весне, юности, лунных вечерах, это была квинтэссенция всех теплых чувств, всего света и красок Вселенной. Эту неподдающуюся дешифровке радиотехники песню пели на своем радиодиапазоне планеты Солнечной системы, да что там, все планеты, и пели в унисон именно сейчас, подбиваясь под песнь. Слова этой песни яркими картинками представали перед глазами. Весна, юность, луна, ветер, ночь, и снова весна, юность…

Саша понял, что на лице его глупая улыбка, но убрать ее не смог.

Ноги подкосились, и он рухнул на холодную землю. Темнота ночи просачивалась прямо ему в голову словно через какое-то отверстие в черепе, но поделать уже ничего было нельзя, да и не хотел он что-либо делать. Желание было одно – как можно дольше улавливать душой песню, чтобы ноты ее звенели в душе, в сердце, печени, желудке и далее, чтобы вибрировали зубы и кости, чтобы наполнялось вся его сущность радостью. Песня, так схожая с озорством шелеста ветра, мягкостью лунного света и суровостью солнечной радиации, и вместе с тем несравнимая ни с чем… Слушать вечность, до смерти и после нее…

Вдали горели квадраты окон. На провода придорожных столбов слетались любопытствующие птицы, обычные, с черными блестящими глазами.

Домов было много.

Ровная поверхность под его телом – выложена плитами.

Свистел ветер. Громыхнули небеса, и с туч скатилась крупная дождевая капля.

Уплывая в темноту, в никуда, вместе с последней отзвучавшей здесь, но еще горящей огнем в информационном поле Вселенной (а, говорят, оно есть) ноткой песни, Саша отметил, что находится на асфальтированной дороге посреди большого количества детей.

 

Мелкие пятнышки света сфокусировались в сотни свечей, стоящих прямо на полу вокруг него. Встать оказалось невероятно сложно – все его члены превратились словно в медные ваяния. Он  сассоциировал собственное тело с опрокинутым памятником неизвестному забулдыге. Было темно. То ли еще ночь, то ли уже, не понятно. Он открыл рот и что-то слабо вскрикнул, но оказался неуверенным, что его жалкий звук был услышан за пределами его, Сашиного, сознания.

Помещение было деревянным, и горящие свечи, а тут их было штук двести, явно создавали пожаронебезопасную ситуацию. Но самое интересное заключалось в том, что он был за решеткой. За ней были ступеньки, ведущие вниз и другое крыло – так же зарешеченное, но пустующее. Он находился на веранде, которую безумный план дизайнера по интерьерам вооружил решетками, ограждающими крылья и окна веранды. Окно напротив так же было зарешечено.  Веранда этого здания была тюрьмой о двух камерах – правой и левой. Он находился в левой.

У большой решетки появился вдруг (а, может, он там с самого начала стоял) веснушчатый рыжий мальчишка с детской коляской. Мальчик смотрел на Сашу как-то бессмысленно, словно он был предметом декора, или же словно вовсе не замечая. Вид у него был какой-то… обдолбанный. Из коляски высунулась тонкая бледная ручонка, указала на Сашу, и из ее недр донесся тонкий детский голосок, нетронутый логопедией, звонкий, однако властный и решительный:

– Завтра! В полночь!

Мальчишка кивнул и молча стал спускать коляску вниз по ступенькам, аккуратно, стараясь не причинить неудобства ее обитателю. А Саша незаметно для себя вырубился.

 

В себя он пришел, услышав «Пионерскую зорьку», исполнявшуюся неизвестным горнистом. Он ожидал услышать все, что угодно здесь, но «Зорька», неосознанно пробуждая детские воспоминания, поразила его, сбросила последние остатки темной несознанки в голове. Все встало на свои места – свечи, решетка, веранда, властный младенец в коляске  – все эти так непохожие друг на друга, и вообще на что-то, кусочки паззла выстроились в его разуме в три четких несокрушимых слова: «это не сон».

– Да как же не сон! – простонал он, с трудом поднимаясь, чтобы взглянуть на свет, пробивающийся сквозь решетки его темницы. – Как же так?

Встав во весь рост, он примкнул к решетке и увидел место, куда он попал. Однако, вопреки его мыслям, ни на один из кругов ада место похоже не было. Ухоженный домик, мощеные булыжником тропинки, фонтан со скульптурой – гигантский бородатый монстр, смутно напоминающий человека, изготовился съесть младенца, открыв широкую пасть. Добычу он держал за пяточку над своим кошмарным зевом. Внизу была табличка с

 надписью, показавшейся Саше странной, даже несмотря на незнание латыни: TEMPO SPIRITVS SANCTA. Чуть поодаль стояла выкрашенная беседка и детский дворик с песочницей, каруселью и качелями – они единственные из окружающего выглядели тронутыми временем и ржавчиной. Все вокруг казалось неправдоподобно новым и чистым.

Здесь невидимый горнист смолк, и вновь повисла тишина. Простояв минут пять, Саша увидел идущий справа от веранды отряд, состоящий из детей разного возраста, только шли они не по росту. Проходя мимо его веранды, они со смесью удивления и страха глядели на свою добычу – Гулливера в царстве лилипутов. Шествие замыкала уже знакомая ему по вчерашнему вечеру девушка. Она была босой, как и все дети, и одета так же, как они – в куски материи, обернутые вокруг голого тела. В ее длинных волосах было несколько ленточек, и так было у каждой девочки из отряда. Но она выглядела старше всех. Никому, насколько мог судить Саша, нельзя было дать  больше тринадцати-четырнадцати  лет, а его знакомой было лет семнадцать; она была тоненькая и худая. Проходя мимо, она бросила быстрый взгляд на Сашу, но тут же перевела его на свой отряд, проходя дальше.

Он проводил процессию взглядом, подошел вплотную к решетке и попытался заглянуть, куда они направляются, но мог бы обойтись и без этого, потому что услышал звонкий голос девушки:

– Все помыли руки перед завтраком?

Ответом был нескладный хор.

– Отлично! – сказала она с фальшивым энтузиазмом. Саша видел лишь ее руку. – Тогда поблагодарим мать-природу и поедим.

Вновь нескладный хор.

Саша сел и прижался к стене. Думать об этом ему не хотелось. Свечи и дальняя стена веранды вместе с решеткой ушла в темноту закрытых глаз. Из леса, что был неподалеку, доносилось пение птиц, вольных, свободных и не находящихся в такой неопределенной ситуации, как он.

«Что будет дальше? – думал он. – И задавались ли эти глупые птицы когда-нибудь подобным вопросом? Вряд ли. Ведь поют они не от безделья, а потому что нужно, потому что пение – часть их жизни, потому что созданы птицами и потому сто столько раз воспевалось их пение, нельзя же в современном мире не соответствовать имиджу. Вот если ты птица – ты должен петь. Если ты крот – ты должен рыть нору, если лев – царствовать, ловить за ляжку газелей и оплодотворять львиц, а если динозавр, то должен лежать в окаменелостях и ждать археологов-палеонтологов. Но если ты человек? Наверное, тогда ты должен есть на завтрак птичьи яйца, уничтожать кротов, стрелять с джипов по львам, откапывать кости динозавров и пить пиво, снимаясь в глупой рекламе собственной жизни. А что еще должен делать человек? Вряд ли мать-природа создала нас для этого…»

Он открыл глаза, но эти нелепые декорации так и остались висеть на этой дурацкой сцене.

«Они съедят меня, – мрачно подумал Саша, – съедят, а кожу пустят на барабаны, чтобы бить в него, призывая духов дождя. А эта девчонка спросит перед тем, как меня подадут к столу, все ли помыли руки перед едой? Да нет, бред какой-то! Я, наконец, в свободной стране живу, времена рабства и людоедства давно прошли, пришла пора геноцида и войн с применением новейшей тяжелой техники. А, значит, коли у меня есть права на целостность своей шкуры, они не посмеют, наверное, со мной сделать что-то плохое. Если они не варвары, конечно. Так что фиг вам, а не барабаны!»

Следом, по сценарию анекдота, следовало воткнуть вилку в лысину, но, так как ни той, ни другой здесь не обнаруживалось, Саша встал и принялся ходить по своей паре квадратных метров, мучительно больно думая о своем будущем, представляющимся ему вовсе не в розовом свете.

Итак, Саша ждал, теряясь в догадках, относительно того, что его ждет, и вскоре он это узнал, но до этого произошел еще один случай, дополняющий череду странностей.

Саша открыл глаза, когда кто-то постучал по решетке. Перед ним, на стуле сидел мальчик лет девяти с блокнотом в руках.

– Что происходит? – тут же спросил Саша, но мальчик не ответил. Перевернув пару страниц блокнота, он достал карандаш и сказал Саше прокурорским тоном:

– Сейчас я задам вам пару вопросов, а вы должны ответить на них предельно честно. Вам понятно?

Саша немного обалдел от недетской серьезности мальчишки, но быстро нашелся:

– Кто у вас тут главный? Я хочу поговорить с ним!

– Старейшины очень деловые люди, им некогда, - невозмутимо сказал мальчик.

– Да по какому праву вы меня здесь вообще держите?! – Саша бросился на решетку. – Это нарушение моих прав! Я вас по судам затаскаю!

– Ведите себя достойно.

– Выпустите меня! – взревел Саша, сотрясая решетку. Мальчик даже не моргнул. Может, он был привычный к подобным сценам?

– Итак, вы будете отвечать?

– Нет!

– Тогда вас убьют.

Саша отпрянул и с удивлением посмотрел на него, как бы ожидая, что мальчик улыбнется и скажет: «Ха-ха, шутка, успокойся». Но мальчик не улыбнулся. Тогда Саша рассмеялся, но мальчик не присоединился. Судя по всему, он говорил не шутя.

– Вы что, серьезно убьете? Как? На качелях закачаете?

– Просто ответьте на вопросы. Их не так уж и много.

– Тогда вы выпустите меня?

– Это не от меня зависит.

Саша отошел вглубь своей камеры и сел, чтобы хорошенько подумать. В конце концов, ответить не так уж и сложно…

- Ладно, – сказал он, вернувшись. – Хорошо, я отвечу на ваши идиотские вопросы.

– Ваше имя?

– Александр.

– Год рождения?

– 1973.

– Образование?

– Среднее.

– Родители?

– Сирота.

– Место работы?

– Диван.

Мальчик записал все. Дальше вопросы пошли более углубленные. Они касались его личностных, моральных качеств, оценивали его отношение к религии, его мировоззрение, вкусы, спрашивали о жизненных планах и тому подобное. Были вопросы и на эрудицию и логику. Некоторые вопросы казались Саше странными, граничащими с безумным бредом. Таким, например, был вопрос, какой цвет носков он предпочитает. Саша одернул брючину, и мальчик старательно изобразил носок у себя в блокноте. Вопрос из той же оперы звучал так: «Ваше отношение к Солнечной системе?»  «Вполне ею доволен» – осторожно сказал Саша, будто опасаясь подвоха, и мальчик оставил на листе еще несколько каракуль, утвердительно кивнув.

– Как вы оцениваете свой шанс выйти отсюда невредимым?

– По шкале?..

– От одного до десяти.

– А ноль можно?

– Нет.

(«Это радует, – подумал Саша»)

– Тогда… пусть будет… пять!

– Не будет, – весело засмеялся мальчик. – Судя по вашим данным, я взял бы пониже. Ладно, дела ждут.

Он ушел, забрав с собой стул.

Саша прижался к стене, закрыл глаза и вздохнул, запрокинув голову назад

«Носки мои им что ли не понравились? Нет, опять бред. Куда я угодил, а? За что, главное? Выберусь отсюда, хрен еще поеду к этому… праздновать. Если выберусь, конечно»

Он подошел к окошку и увидел на детской площадке детей. Они играли – кто качался на качелях, кто сидел в песочнице и делал куличики, но все они делали это как бы по обязанности, без удовольствия. Никто не шумел, не смеялся. Здесь же он увидел и своего дознавателя. Он сосредоточено запускал на дороге большой волчок и с каменным выражением лица следил за его вращением.

«Так вот, какое у него дело было… Дурдом какой-то».

Рядом, являя собой единый работающий механизм, синхронно прыгали со скакалками четыре девочки совершенно одного роста и комплекции, медленно и вдумчиво, словно зомби.

– Детсад для даунов… – пробормотал Саша. – Куда я попал, а?

Вдруг откуда-то появился маленький поваренок с подносом в руках. Под решеткой было достаточно места, чтобы просунуть поднос. Саша молча взял тарелку с супом и вторым. Поваренок посмотрел на него со страхом, как смотрят в зоопарке стоя близко к клетке на львов, быстро вытащил поднос и убежал.  Еда оказалась очень вкусной, и Саша съел все, сожалея, что нечем запить, но он недооценил местного гостеприимства – вскоре вновь прибежал поваренок с миской в руках, в которой оказался компот. Саша по-прежнему молча все выпил и отдал миску, дожидающегося конца приема пищи поваренку. Поваренок исчез.

Саша вновь стал смотреть в окно, все равно делать тут было нечего. Через час дети, словно повинуясь неслышимому Саше сигналу, встали со своих рабочих мест, отложили все волчки, игрушки и скакалки и куда-то пошли. Вскоре из висящего где-то невидимого громкоговорителя полилась музыка. Саша узнал в ней «Пусть всегда будет мама», следом запел хор пионеров, но только в песни вместо слова «мама» звучало «время»: «Пусть всегда будет время, пусть всегда буду я». Через пятнадцать минут с начала гимна дети вернулись, забрали игрушки, прибрались за собой и только потом покинули площадку. И опять Саша решил не думать об увиденном.

Вечерело. Солнце уже зашло за деревья, а на Сашу нашло ощущение тоски и полной безнадежности. В голове вертелось обещание мальчика убить его, если он не подчинится ему. Едва он вспомнил об этом мальчике, как он появился у веранды, обретаясь в виде темного силуэта.

– Совет старейшин вынес вердикт. Церемония совершится завтра в полночь. Думайте о прекрасном.

Сказав это, мальчик исчез, не дав Саше и рта раскрыть.

– Легко ему сказать, – подумал он, осмыслив сказанное.

Саша прислонился к стене и попытался уснуть, но не спалось – в голову лезли всякие мысли, далеко не о прекрасном. Ночь уже давно разлилась по лесу, но сон все отказывался идти к нему. Да и как, скажите, спать, если известно, что тебя завтра, возможно, убьют? Но Сашу почему-то больше пугало не «убьют», а это гадкое «возможно» – эта неопределенность просто убивала, если не физически, то душевно. Вообще, надо сказать, в мире Саши не было ничего такого, что убивало бы его душу продуктивнее, как неопределенность, преследующая, однако, его всю жизнь. Сама его жизнь неопределенностью и была, но это был его личный метафизический спор, влезть в который он не позволил бы ни одному фрейдоподобному специалисту по мозгам. В общем, понятно, что в душе у него все было очень сложно, не смотря на кажущуюся примитивность.

– Эй! – услышал он вдруг голос у, так сказать, входной решетки.  В темноте он не видел источник голоса, но по голосу понял, что это не он.

– Кто здесь?

Молчание. Из темноты шагнула фигура и подошла близко к решетке. Он увидел пальцы фигуры, безусловно женские, на которые лег свет фонаря, когда рука, в свою очередь, легла на прутья решетки. Следом из темноты выплыло лицо девушки, и он сразу понял, кто это. Одета она была в то же одеяние, в котором он ее видел утром. Наверное, это был ее повседневный наряд.

– Зачем ты пришла? – насторожился он, помня еще, что с ним случилось при их последней встрече.

– Ты ведь хочешь знать, что с тобой произошло? – шепотом спросила она.

– Конечно! – с жаром воскликнул Саша.

– Тише! – она зашипела, прижав указательный палец к губам. – Мне нельзя здесь находиться.

– Зачем же ты тогда пришла?

Та помолчала.

– Я знаю, каково это, томиться в неведении.

Саша не знал, что сказать, и не нашел ничего умнее, как спросить имя девушки.

– Стеклянная, – ответила она.

Ка-ак?? – Саша прямо глаза вытаращил.

– Стеклянная. Меня так называют.

– Ясно, – кивнул Саша, вспомнив, что безумие является обычной чертой этого места. – А как твое настоящее имя?

– Что значит «настоящее имя»? – спросила она с любопытством.

– Как тебя мама назвала? Как тебя по паспорту зовут?

– Мама… не помню, маленькая была. А паспорта нет. Саша, имя должно отражать внутреннюю сущность человека. Вот твое имя – Александр, оно отражает твою сущность? Ты мужественный человек?

– Да, – сказал он, подумав.

– А я знаю, что Стеклянная – имя моей души. Она сделана из стекла.

– Образно?

Та пожала плечами.

– А  сколько тебе лет?

– Ой, – растерялась она. – Много и нисколько совсем. Ты пока этого не поймешь. Я же только кажусь такой, да и не все можно измерить цифрой и словом. Люди привыкли делить мир на часы, минуты, секунды, но ведь еще миллисекунды, нано -, пико -, фемто -, аттосекунды  и далее, таких и слов-то нет, а секунды есть. Не правда ли странно? По истечению одного такого необозначенного словом мгновения успевает зародиться и погибнуть целая жизнь. Люди глупо делят Время своими условными, как все человеческое, понятиями, не зная, что оно неделимо и представляет единое целое. Все состоит из времени. Его частица внутри всех частиц, атомов, молекул, но до нее  не добраться – нет и не может быть таких технологий. Это все так, но в тоже время это просто словесная игра, – она улыбнулась. – Вот. Я же вижу, что ты не понимаешь, а я предупреждала.

– Не слышал я про такие секунды…  А как звали того мальчика?

– Какого из трехсот пятидесяти?

«Триста пятьдесят? – подумал Саша. – А ведь это только мальчики.  Сколько же их тут?»

– Такой… м-м-м… бледный, чернявый.  Допрос у меня вел.

– А-а-а, – сказала Стеклянная. – Это Деревянный.

Саша хмыкнул:

– Ему идет это имя. А Оловянного у вас тут нет?

– Тебя больше ничего не интересует? Кстати, странно, что ты знаешь про правило русского языка. В школе ты не блистал.

– Интересует. Это твой повседневный наряд?

Повсевечный, – она улыбнулась, но видимо смутилась. – Что, вопросов больше нет? Например, где ты находишься, или, там, например…

– Да, где я нахожусь?

– На территории заброшенного пионерского лагеря.

– Точно не дурдома?

– Точно.

– Жаль, – вздохнул Саша. – Это многое бы объяснило.

– Я могу тебе объяснить.

Саша подумал. Не то, чтобы вопросов не было совсем, скорее, наоборот – их было слишком уж много. Он словно засунул руку в пруд просто кишащей рыбой, и голыми руками пытался поймать одну, но рыбы оказались слишком скользкими и не могли пойматься.

– Это же ты меня сюда заманила? – поймал наконец он.

– Извини, я была вынуждена это сделать…

– А почему у меня голова болит?

Отходняк от моей песни… Ты, кстати, еще долго на ногах держался. Прямо все рекорды побил!

– Да… не хило ты меня долбанула. Прям, как прикладом по башке!

– Спасибо, – искренне улыбнулась девушка, принимая это как комплимент.

– Так все-таки чем вы тут с детьми занимаетесь?

Стеклянная перестала улыбаться и сделалась серьезной.

– Саша, это довольно непростой разговор. Ты должен быть к нему морально готов. Я начну?

Саша сглотнул сухой комок в горле.

– Ага…

– Хорошо… слушай.

 

Однажды в Древней Греции жил-поживал такой очень мудрый, но сейчас никому не известный философ, и звали его Домкрат (впрочем, Саша не мог быть уверен, что услышал правильно). Люди считали его сумасшедшим, но ему удалось глубже всех проникнуть в разгадку времени и открыть секрет «бесконечности души». Вскоре он поселился в лесу и созвал юношей и девушек для особой школы «развития сознания».

Учение его заключалось в том, что душу можно и нужно омолодить, а также можно обмануть время и вернуть тело в детство, продолжая обогащать свой разум – ведь детский организм идеально подходит для впитывания новой информации.

«Человеком можно быть, – говорил он, – лишь до определенного периода взросления. Затем человек становится менее человеком, душа его начинает одряхлять, все дальше увлекая тело в болото старости. Результатом является смерть. Иными словами, наше Метафизическое зависит от нашего Физического. Ребенок в первые годы своей жизни узнает больше, чем за всю свою жизнь, и только так можно познать мир. Сложно представить, какие знания о мироустройстве мы бы получили такими же темпами, как маленькие дети! Юность – свята, а взрослость – порок и зло».

Многие ему поверили. Саша же решил, что философ просто спятил, либо потому что был слишком умным, либо слишком старым.

– С тех пор идет  школа Домкрата. – закончила Стеклянная.

– А Домкрат тоже омолодился?

– Нет, – сказала девушка. – Он принял яд.

– Наверное, много узнал, потому что… Но ты же не хочешь сказать, что он омолодился?

– Я сказала лишь то, что сказала.

– И все эти дети… они тоже не дети?

– Да. Я и еще парочка – мы со школы первого созыва. Некоторые почитаются за святых, потому что сумели настолько усовершенствовать технику возврата, что стали сперматозоидами и яйцеклеткой. Это верх мастерства. Это мечта каждого из нас. И моя мечта… – она закатила глаза, улыбнувшись своей мечте.

– Это бред, – возразил Саша. – Или ты просто мне хочешь мозги запудрить? А если ты действительно веришь в эту лабуду? Но то ты тоже тогда больная, вот мое мнение.

– Просто твое сознание не готово постичь это, поэтому ставит тебе преграды. Люди вообще замечают лишь ничтожные крохи того, что показывает им мир. Увы, человеческий разум ставит людям предел, устанавливает границы, не давая увидеть все – щадит ваш слабенький рассудок. Так что, может, ты и прав, утверждая, что всеведение – это безумие, и этого не может быть. Но да – это действительно безумие. То есть можно поставить знак равно.

– Сознание, – сказал Саша. – Это просто сознание, не больше ни меньше. Не может оно быть готово и не может ничего ставить…

– Между тем, каким мир был в глазах первобытного общества, и тем, каков он в глазах современных людей огромная пропасть, но мир остался миром. Просто изменились точки зрения. Мир – как луна, есть светлая сторона и есть темная. Мы с тобой находимся по разные стороны ее. Ты говоришь, луна светлая, я говорю, что темная, но она… она луна, и мы оба будем правы. Нет какого-то одного мнения. Я не буду оспаривать твои слова, спорить – вообще глупо. Споры приводят к войне. Наш лозунг, украденный, кстати, коммунистами, это «Мир, Труд, Май!»

– Ерунда какая-то… Где мы вообще находимся?

– Что значит, где? Я же сказала…

– Нет, далеко ли мы от какого-нибудь населенного пункта?

– Не понимаю, – искренне сказала Стеклянная. – Вопрос не имеет смысла. Мы не находимся в каком-то определенном месте.

– Но ведь этот лагерь, он же где-то есть?

– Лагерь? – засмеялась Стеклянная. – Это он для тебя лагерь. Ты думал о нем, прежде чем потерять сознание. Помнишь?

– Нет…

– Ты меня, кстати, очень повеселил, – улыбнулась девушка. – Упырями-алкоголиками и лисами-оборотнями. Мне, правда, давно так весело не было.

– Рад, что доставил тебе удовольствие, – буркнул Саша.

– Ну, не обижайся.

Саша помолчал. В лесу издало звук какое-то ночное существо. Луны видно не было, видимо, ее укутали, словно черными мокрыми одеялами облака, но темно не было – лагерь (вернее, односторонний, с Сашиной стороны сознания лагерь) освещали неповторимого оттенка желто-розовые круглые фонари, неизвестно когда зажженные. Но Стеклянная все равно оставалась в тени. Или, может, девушка просто была на лунной стороне?

– Зачем я вам нужен?

Стеклянная молчала.

Этот вопрос Саша хотел задать уже давно, но интуитивно понимал, что задавать его пока рано.

– Саша, ложись спать, уже поздно.

– Ответь мне сначала.

– Я не могу, извини… – она отошла от его клетки. – Извини, мне пора…

– Ответь мне! – Саша схватился за решетку и потряс ее. – Мне нужно знать!

– Не кричи! – испугалась она. – Иначе, мне придется спеть.

– Зачем я вам нужен?

Она убежала. Саша подбежал к зарешеченному окну и увидел ее силуэт, теряющийся в ночи. Вновь стало тихо.

Саша скатился вниз и распластался на полу, спрятав лицо в плечо. Затем поднял голову и посмотрел на свою темную стену, горько усмехнувшись чему-то. Ему хотелось плакать, но он уже давно забыл, как это делается. Еще ему казалось, что он теперь не заснет, но не прошла по небу невидимая луна под облаками и пары сантиметров, как он уже спал, и не прошло и минуты после того, как он сомкнул глаза, как вдруг глубокая ночь утонула в свете дня и звуках горна. В существующую лишь в его сознании клетку вошел несуществующий новый день, вместе с несуществующей «Пионерской зорькой». Где-то робко начинали чирикать несуществующие птицы, несуществующие облака сонно плыли по несуществующему небу, несуществующее солнце пригревало землю несуществующим светом. Все как на картинах пейзажистов, только рамка представлена решеткой (кстати, тоже несуществующей), а холст окрестностями лагеря, которые были только в его голове. Кстати, по логике вещей, он сам существовал только в своей голове, но думать о таких вещах натощак опасно для психики, а в случае Саши думать было опасно вообще над чем угодно. Саша поморщился и перевернулся на другой бок. Однако, проклюнувшаяся в мозгу мысль, что он, возможно, живет последнее в жизни утро, заставила его подняться на ноги и заглянуть в окно.

Отряд не-детей уже шел на завтрак под руководством Стеклянной, все обмотанные в свои ткани, босоногие, не смотря на холодное утро (они что, и зимой так ходят?!), девочки с ленточками в волосах, мальчики коротко стриженные. На сей раз никто в его сторону даже не покосился.

Почувствовав лютую ненависть ко всем этим бессмертным уродцам, он отвернулся и сел, глядя прямо перед собой.

– Идите вы со своими домкратами и коммунистами…

Вскоре пришел поваренок и просунул ему поднос под решетку, взглянув на него со страхом.

– Гав! – неожиданно крикнул Саша.

Поваренок вскрикнул и убежал. Довольно улыбаясь, Саша изучил содержимое подноса. Борщ, пюре с котлетой, четыре куска хлеба. Ложка и вилка. Возникла мысль объявить голодовку, но Саша нашел эту мысль непродуктивной, в то время, как завтрак, (хоть и выглядевший обедом) был очень даже продуктивным.

Дальше все продвигалось по старой программе: дети гуляли, играли некоторое время, затем, руководствуясь коллективным разумом, в котором очень поднаторели муравьи, одновременно поднимались и уходили учиться. Саша видел их «школу». там они читали, слушали себеподобных учителей, пели песни, вроде «Мы пионеры, дети Домкрата», затем вновь играли с энтузиазмом робота, вечером пели свой гимн, а что они делали дальше стояло за огромным таким, вроде каменного монолита, вопросительным знаком.

Был уже вечер, но кроме поваренка, принесшего обед, выглядевший как ужин и ужин из бутербродов, вареного яйца и чая (причем налит он был во что-то вроде миски, почему спокойно и пролез под решетку), никто к нему не приходил. Поваренок боялся Сашу уже больше, в чем последний находил какое-то извращенное удовольствие. Странно, но пугающая перспектива лишиться живота, на активность самого живота никак не повлияла, и аппетит остался прежний, даже чуть вырос – свежий воздух шел на пользу. Но, получив поднос, поваренок не уходил.

– Ну, – сказал Саша в первый раз. – Что еще?

Поваренок доставал из-за спины больничную утку. Саша стонал, но подчинялся. Затем мальчик уходил, оставляя Сашу в полном одиночестве.

Уже начало темнеть, и, выглянув в окно, Саша вдруг увидел странную процессию – с десяток мальчиков и девочек везли куда-то детские коляски, а встретившийся им поваренок, возвращающийся от Саши, низко кланялся каждой проезжающей коляске. Саша понял, что внутри колясок находится руководство этих психов, может, это даже те, кого называли старейшинами. Но слово «младейшины» подходило им гораздо больше.

– Дурдом, – в очередной раз сказал Саша, но уже без прежних чувств в голосе. Скоро процессия проехала и поваренок, вновь надев снятый в приступе почтения колпак, быстро зашагал, видимо, на кухню.

– Ой дурдом…

Солнце уже скрывалось за лесом.

«Может ли быть, – думал Саша, сидя у прохладной стены, – что смертники, находясь у самого края срока свидания с палачом…

(конечно, он думал проще, но смысл так передается лучше)

«…ощущали тоже самое? Но тогда выходит, что все их чувства, описанные в литературе и кино, просто преувеличены. Впрочем, искусство вообще является великим обманом. Или может, дело в том, что мне никто не зачитывал приговор, и неизвестно еще, оставят ли меня в живых? Неужели человеку тогда нужен приговор, чтобы бояться смерти, чтобы иметь возможность вволю пораспускать себе нервы нить за нитью? И почему еще никто, насколько я знаю, не поведал миру о страшной судьбе палача, человека, которому нужно встать рано утром, отполировать до блеска сначала зубы, потом топор, и все для того, чтобы убить абсолютно незнакомого ему человека? Одни непонятки с этой казнью, правильно сделали, что ввели мораторий».

Когда после отбоя вновь пришла Стеклянная, он нисколько не удивился. В принципе, он ждал ее прихода, и был почти стопроцентно уверен, что она придет.

– Спишь?

– Видишь ведь, что нет.

– Некоторые спят с открытыми глазами…

Она помолчала, словно собираясь с мыслями.

– Извини, что вчера так вышло. Я… я просто не хотела, чтобы ты узнал раньше времени. Чтобы не тревожился… хотя раньше времени ничего не было, – тут она нервно хихикнула. – Ты уже все понял, да?

– Меня убьют?

Она не спешила с ответом, не для эффекта, скорее не находила слов.

– Вы принесете меня в жертву… Для этого я вам нужен?

– Да.

– Кому?

– Времени.

Саша помолчал. За все время пребывания со Стеклянной, он не поднял на нее глаз, словно боясь встретиться с ее взглядом и не выдержать его. Затем он хохотнул, неожиданно даже для себя.

– Мне определенно надо было задуматься над словами гороскопа, что на следующей неделе планеты сложатся так, что мне будет грозить принесение в жертву языческому божеству.

– Но Время вовсе не божество! – возразила Стеклянная. – И то, чему мы верны, нельзя даже назвать религией, скорее – идеологией. Это нечто вроде особого мироощущения.

– Мир, значит? – Саша резко встал и подошел ближе. – Труд и май значит? Что-то не вижу, что в вашу концепцию входит жертвоприношение человека, невинного, причем, человека. Или я что, наказан? Совершил преступление против… против Времени? Мира, Труда и Мая? А если да, то по отношению к кому? Я хочу все знать, хочу чтобы мне зачли мой приговор и мои права, это понятно? А? А? ты можешь ответить?!

– Это не мое решение! – воскликнула девушка. Она вышла из тени, и он, наконец, отчетливо увидел ее лицо в свете фонаря. – Ты думаешь, МЫ тебя выбрали? Как ты тогда оказался тут, по-твоему? Знаешь, почему ты? Потому что ты слишком много убил Времени, впитал его в себя, и создал, тем самым, некоторую долю опасности для нас и нашего знания. Ты думаешь, откуда берется это лишнее время для поддержания нашей юности? Думаешь, мне нравится все это? ТЫ мне можешь ответить?

Саша не ответил, отойдя к стене. Ему стало очень неловко, возникла даже мысль извиниться, но он не стал этого делать.

– Знаешь, почему я вновь начала взрослеть?

– Почему?

– Потому что мне все это надоело, и я хочу покончить с этим, уйти туда, по другую сторону времени. Однажды во мне зародилось какое-то противное зерно сомнения, и с тех пор я потеряла прежнюю веру, хорошо ли, плохо ли… Скоро и меня ждет такая же судьба, как и тебя. Ну и пусть. Знаешь, я нисколько не жалею, даже буду рада. Моя душа слишком стара и мерзка. Я продала душу Дьяволу, вот и все. Я тебе не отвратительна?

– Н.. нет, – с сомнением произнес Саша.

– Это потому, что ты не видишь моей истинной сущности.

– По-моему, твои слова говорят, что ты не безнадежна. Ощущая свою противность, человек делает мир менее противным.

– Не ошиблось ли время в выборе?

– А раньше не ошибалось? Может, есть шанс?..

– Нет, время и кровь идут рука об руку и оба никогда не ошибаются. Такой вот круговорот времени, все идет от него и в него же возвращается. Есть версия, в вашем мире, что материя – невероятно сгустившееся время, и это так, пусть пока и недоказуемо. Ведь время появилось раньше материи, оно было всегда, как Бог, так что такая версия логична. Время всегда дается взаймы.

– Я бы изменился, выбравшись отсюда!

– Лжешь самому себе…

– Нет!

– Все равно ты не выберешься, – равнодушно произнесла Стеклянная. – Время уже тянет к тебе свои хищные щупальца. Ты – желанная добыча, я тебе скажу.

– Не могу понять, какие чувства ты испытываешь к своему Времени…

– Все, что есть, и немного больше.

– Не знаю даже, как реагировать на твои слова.

– Никому и не нужна твоя реакция…

– Хватит! – взмолился Саша. – Почему ты не можешь разговаривать, как все?

– А где эталон?

Саша сморщился про себя, но ничего не сказал.

– Неужели я обречен?

– Увы…

Саша замолчал. Он подумал, что достоин этого весьма, но, разумеется, не стал говорить так вслух. Лишь только провертелись в его голове эти слова, словно в мясорубке: «…обречен. Обречен…»

– Нет, – сказал он, скорее успокаивая себя, чем действительно веря в свои слова. – Нет, должен быть выход.

Она молчала, но ее ответа Саша и не ждал.  Ответы Стеклянной больше походили на вопросы, чем на ответы.

– Много вы человек убили? – вдруг спросил он.

Стеклянная вздрогнула.

– Не говори так! Все равно, они все были обречены, как и ты. Вот что у тебя есть в жизни? Ради чего ты жил… живешь… жил?

– А ты думаешь, я не задавался таким вопросом? Да я встаю с кровати и сразу думаю: «Ради чего я? Кто я и что я тут делаю? В чем смысл моего бренного существования?»

– Опять шутишь?

– Возможно, – уклонился Саша от ответа, при этом почему-то покраснев. – А остальные ради чего? Я погубил свою жизнь? Хорошо, я погубил… Много ваших бесценных пико-нано-микросекунд потратил? Хорошо, потратил… Но остальные-то чем лучше? Ради чего они, остальные живут? Люди ходят в школу, чтобы поступить в институт, а институт ради хорошей работы, а хорошая работа ради хороших денег. Вот и выходит, что живем ради денег, и вся жизнь мимо проходит.

– Мимо чего и куда?

– Не надо мне мозги пудрить!

– А ты не думал, что, может, так и надо жить? Что в этом и заключается смысл жизни. Рыбы – в чем смысл жизни рыб? А животные? А птицы? Почему ты думаешь, что раз человек обладает даром разума, то у него сразу должна быть цель в жизни?

– Я ничего не имею против работы, я говорю о том, что для многих работа – и есть смысл жизни.

– Смысл жизни, – сказала Стеклянная. – Зачем ты его ищешь? Ты как та лошадь, которая думала, с какого пучка ей сено начать есть, да которая так и сдохла от голода. А провести жизнь в поисках ее смысла – это еще глупее. Вот в чем твоя ошибка, и еще многих. Ладно, – сказала она. – Извини, я не хочу об этом.

– А о чем ты хочешь?

– Спроси что-нибудь. 

– Расскажи о себе.

– Я родилась в Греции, в пятом веке до вашей эры…

– Я передумал!

Она замолчала, погрузив ночь в тишину. Даже звуков леса слышно не было, но Саша был уверен, что при желании он сможет услышать тиканье часов, по циферблату которому медленно, но неумолимо, ползет, стремясь отметить конец его бесполезного космосу существования стрелка жизни.

«Я всегда смеялся над ними…. И над космосом и над временем, и над всем высшим, и над тем абстрактным, что некоторые зачем-то пишут с большой буквы – Мир, Труд, Май, Родина, Вера, Надежда, Любовь, Интернет – но с рук подобное пренебрежение никогда не сходит…»

– А вы часто это делаете?

Стеклянная ответила не сразу, и Саша уже хотел повторить вопрос, как она сказала:

– Каждую весну. В это самое время.

– Каждую весну? – опешил Саша. – Да вы же… просто маньяки какие-то…

– Вот это я недавно и поняла.

– И сколько у меня осталось времени?

– Мало. Через полчаса я уйду, через час тебя поведут к месту ритуала, через два твое, будем искренни, никчемное существование прекратится. Не беспокойся, это совсем не больно. Некоторые находят это приятным.

Саша подумал, каким образом эти чертовы дети узнают о чувствах принесенных в жертву, но спрашивать ничего не стал.

– Я могу объяснить тебе механизм выжимания из тебя времени, но у тебя нет первоначальной базы данных. В СССР особенно часто, кстати, этим способом пользовались, ну, знаешь, там «культ личности» и т.п.

– Культ наличности еще. До сих пор действует.

– Ты быстро схватываешь… Но, боюсь ты не поймешь – первоначальной базы знаний нет.

– К счастью.

– Хочешь уберечь нервы?

– Спасибо, уже не пригодятся. Тебе меня совсем не жалко, что ли?

– Не волнуйся. Это плохо повлияет на результат выжимки.

– Да, не жаль.

Стеклянная смутилась.

– Жалость, – сказала она. – Очень нечестное чувство. Получается, что жалко тебе известного человека, а на неизвестного наплевать. Всех не пожалеешь – сколько страдальцев на свете. Должен быть либо полный альтруизм, либо полный эгоизм. Либо любишь всех, либо ненавидишь.

– В Средние века тебя бы казнили.

– И такое было, казнили. Пару раз. Шутка. Всего один. Шучу-шучу.

– То, что ты говоришь, это дикость.

– Мы можем и про ваше общество так сказать. Да, я бесчувственна, но в этом и секрет вечной жизни. Бесчувствие – большая слабость, но придает великую силу.

– С Средние века я бы тебя сам казнил.

– И такое было.

– Какую силу? Нет у вас никакой силы! Все у вас ворованное, живете, как паразиты!

– Не тебе судить. Живем так, как вы нам позволяете. А сейчас, извини – пора.

– Куда? Ты же говорила, еще полчаса!

– Обстоятельства изменились.

Саша не ответил.

– Молись своему богу, Саша.

– Я не делал этого раньше…  Разве сейчас это будет правильно?

– Нет. Но мне нравится твой ответ, – сказала Стеклянная. – Жаль, что так вышло. В конце концов, ты сам виноват.

– Да ничего тебе не жаль. Могла бы быть более честной.

Она ушла, не ответив. Саша подошел к окну, но нигде не увидел ее силуэта, и решил, что будет благоразумнее сейчас ни о чем не думать, а провести свои последние часы на этой бренной земле и грешной планете, созерцая ночь и луну. Но и тут ему не повезло – луны видно не было, он не видел ее уже вторую ночь.

«А, может, тут ее и нет?» – вкралась непрошеная мысль, и он стал вспоминать, видел ли луну на территории лагеря, и понял, что ее здесь не видел, и тут же стал сомневаться, а видел ли он хоть раз из своей клетки солнце в зените. Солнце видел он только на рассвете и закате. Быть может, надо было чаще смотреть на солнце и звезды, как бы глупо ему это раньше не казалось.

– Бред, – помотал он головой, словно стараясь вытряхнуть из головы эти мысли.

Ночь, казалось ему, была к нему враждебно настроена, лишая последнего свидания с луной. Еще, несмотря на понимание того, что скоро наступит его смерть, очень хотелось спать, и он решил перестать бороться со сном, то есть решил категорически наплевать на судьбу и самовольно лишить себя последних минут сознательной деятельности.

Едва он закрыл глаза, лагерь погрузился в ничто, исчезнув в темноте его сознания. Но, парадокс, пока он спал, несуществующие вообще нигде, окромля его разума, домкратовцы вошли в его камеру, лязгнув дверью. Их собралось много – весь лагерь, а в руках их были керосиновые лампы. Молча, они смотрели на него без тени каких-либо чувств, словно не желая тревожить сон приговоренного, но затем стали расталкивать его.

Саша с трудом раскрыл глаза и непонимающе осмотрел собравшихся.

– Пора?

Стоящий ближе к нему мальчик лет десяти  кивнул, сохраняя торжественно-серьезную мину.

– Сопротивляться, я думаю, бесполезно?

– Бесполезно, – ответил знакомый голос из толпы. Он поднял глаза и нашел взглядом в толпе Стеклянную, в руках которой было охотничье ружье. Это обстоятельство здорово рассмешило Сашу.

– Что, при попытке к бегству стреляешь на поражение?

Она не ответила.

– Ладно, – сказал Саша, поднимаясь. – Фиг с вами, делайте свое черное дело! Да побыстрее…

 

Когда его доживающее последнее легкие вздохнули аромат ночной весны, Саша ощутил чувство, весьма близкое к эйфории, несмотря на весь драматизм ситуации. Он даже остановился, чтобы вздохнуть полной грудью. Дети, видимо немного разделяя его чувства, не стали его торопить.

«Не такие уж они и бесчувственные, значит», – подумал Саша, сворачивая направо вместе со своим детсадовским конвоем.

Он шел, уже привычно не думая ни о чем, и в этом отсутствии чувств и мыслей и заключалась трагедия его счастья; вот почему он улыбался со слезами на глазах, в которых расплывались белоснежными кляксами огни фонарей. Саша шел, не оглядываясь и не смотря по сторонам, лишь иногда поднимая глаза на весело перемигивающиеся друг другу звезды, словно передающие ему сообщение. Точка. Точка. Тире. Точка. Тире…

Саша не знал морзянку, но был уверен, что передают они нечто ободряющее (ободряли, видимо, его, а не детей), если есть, конечно, слова ободрения приговоренному.

Не было никакого ощущения конца или чего-то подобного. Его мозг словно боялся допустить шоковое состояние и не позволял крикнуть ему: «ЧЕГО ЛЫБИШЬСЯ, ДУРАК, ТЕБЯ ЖЕ УБИВАТЬ ВЕДУТ!!!!», не позволял ему осознать до конца весь ужас, кошмар, размах катастрофы.

Его палачи были мрачными, молчаливыми и какими-то задумчивыми, и только намеченный глаз специалиста мог определить, кто кого идет убивать. Пару раз его так и подмывало пошутить или сказать им что-то, но он так и не воплотил эту затею в жизнь – шутки они бы не оценили. Было холодно, но Саша и не думал кутаться в свою джинсовку, – наоборот, он расстегнул ее и позволил холодному ветру свободно обдувать его грудь – о здоровье теперь заботиться было поздно. Шла вся эта процессия недолго, но каждая секунда намертво запечатлялась на извилинах его мозга ясными и четкими изображениями-кадрами, и Саша был рад, что именно они окажутся последними кадрами его внутренней видеопленки. Ради этих секунд действительно стоило прожить бесцельно многие годы…

Где-то впереди железом всплакнули ворота, и, пройдя через них, Саша понял, что оказался на спортивном стадионе, как повсюду зажгли факелы, висящие на стенах. Оглянувшись, Саша увидел, что весь лагерь утонул в густой черноте – фонари погасли. Так скоро погаснет его сознание.

Вот здесь-то и включился запаздывающий механизм страха. Ужас схватил ледяной клешней еще трепещущееся сердце-пташку и больно сжал.

«Сейчас я умру! – завопило все его нутро. – Сейчас я умру… Интересно только, на что это похоже? Мне обещали, что будет не больно, а страх смерти включает в себя известную, если не большую часть страха перед болью. Но сейчас, когда мне кажется, что я понял, как буду умерщвлен, мне не кажется, что это бесполезно!»

Посреди стадиона горел, разгораясь, огромный пионерский костер…

Саша огляделся. Цепочкой вокруг костра собрались старейшины в колясках. Коляски были черные и казались нереальными на фоне пляшущих языков пламени. Мальчиков-прислужников видно не было. Старейшины были одни. Жители лагеря в темноте занимали трибуны. В конце концов у ворот остались только он, Стеклянная (никакого ружья у нее в руках больше не было), да несколько мальчишек постарше, закрывших ворота и вставшими на страже.

– Я… – сказал Саша, и забыл, что хотел сказать. В небо уходил черный дым от костра. На трибунах галдели, рассаживаясь, зрители. Где-то звонко и весело расхохоталась маленькая девочка.

Стеклянная глянула на него, и в глазах ее блестел отблеск пламени.

– Ты сказала, будет не больно! – крикнул он.

– Идем к костру… – она взяла его за руку, мягко. Сашу знобило и лицо его было бледным, но, похоже, состояние девушки не сильно отличалось от его, а рука ее была холодной, как лед. Она откатила одну из колясок, чтобы они могли войти в круг, затем вновь замкнула кольцо, метрах в десяти от костра они остановились. Со стороны лагеря было холодно, а со стороны огня воздух был знойный. У тепла костра веки Саши сами собой стали закрываться – сказывалась бессонная ночь.

«Безумие хотеть спать в такой момент!» – воскликнул он про себя.

– Меня что, сожгут?!

Стеклянная кивнула.

Саша простонал.

В это время на стадионе стало совсем тихо. Где-то, но не здесь, шумел ветер. На небе по-прежнему не было луны. Но тишина, нарушаемая лишь треском костра, вдруг разорвалась громогласным голосом, источник которого Саша определить не смог. От неожиданности он вздрогнул, а от звуков голоса по коже пробежали мурашки. Голос говорил на незнакомом языке. Сжав ладонь Саши, Стеклянная шепотом переводила:

– Свят дух Времени… да прибудет вечная Юность, да настанет юная Вечность… в этот день чудесной Весны, мы, слуги твои, о Время, приносим тебе весеннюю жертву во имя… так, это не переводимо… да прибудет Время твое, и квантовой физики времени и пространства…

Саше стало дурно, его затошнило, и он почувствовал слабость во всех членах; ему хотелось кричать, но крик встал поперек груди, дышать было тяжело, перед взором зависла бурая пелена.

– … во имя… непереводимо… извлечение времени и пространства… – тихо шептала Стеклянная. Саша слышал каждое слово, но смысл их терялся в дороге сигналов нервной системы, не доходя до мозга, он ничего не понял, даже говори она понятные обыденные вещи. Слова отказывались строиться в предложения.

– … сквозь древнюю материю сила юности, юного духа приди и… – темп голоса ускорялся. Голос становился все громче, нарастал.

– … и услышь о Время о Юность песнь нашу во имя твое и во имя твоих имен и мира и труда и мая и всего сущего и несущего и будущих и прошлых м вечно юных настоящих…

И тут грянула музыка. Голос смолк, резко оборвавшись, достигнув крещендо, и Саша понял, что раздавался он разом из всех колясок.

Стеклянная запела, и Саша понял, что пришла его погибель, но понять до конца не успел, так как понимать уже было нечем.

 

Он плавал словно в киселе в тягучей сладкой песне, не желая всплывать наружу.

Мир смешался в одну кучу, его микровселенная вспыхнула, словно салют в ночном небе, вспыхнули все его клетки, огонь звезд смешался с огнем костра и огнями фонарей; смешались: огонь костра, огонь фонарей, свет ночи и дня и краски их, цвета, слова, звуки, ноты, ведь по сути это все было одним. Раздавался плач младенцев. Это было великое оливье из сущностей и материй, духа и тела, разума и безумия, жизни и смерти. Все то, что он не видел и никогда не увидит будучи человеком проплывало мимо него. Все эмоции, от сумасшедшей эйфории до убийственного ужаса были в нем. Космос стал им, он стал Космосом, затем они вдвоем стали Временем и всем остальным по очереди и сразу, и миром, и трудом, и маем; и прошлым и настоящем и будущем, и никогда не бывавшем и небудущем; и разумом и безумием; и добром и злом;

Жар, холод, звезды, бездны и высота вселенной – он прыгал во все это, тонул и всплывал, перетекал и перелетал и телепортировался и входил в гиперпространства, убивал в прошлом дедушку и закручивался по спирали, видел раннехристианскую рыбу на стенках катакомб, ел плоды с дерева добра и зла, горел на кострах инквизиции, был вдохновением поэтов и ученых, становился то мыслью, то словом, то мыслью и словом, был смертью Кощея на конце иглы и молекулой живой воды, в общем, резвился, как хотел. Он был един и его не было. Был единицей и нулем в двоичном коде, точкой и тире в азбуке Морзе. Великая Единость и великая Раздробленность, ноль и триллион триллион триллионов, языческие божества Олимпа и козявка на листке сорняка.

И темнота….

– Очнись! – кричала Стеклянная словно из-под воды. – Очнись! Саша, вставай!

Громко и истерично визжали младенцы.

Саша открыл глаза – черное небо пошатнулось над ним и рухнуло всей своей тяжестью. Где-то тряслись от ужаса атланты, держащие небосвод. Впрочем, они могли трястись и от смеха…

– Да очнись же! – в дрожащем голосе девушки явно слышались слезы. Он с трудом поднялся. Окрестности заливались воем младенцев. Саша чувствовал себя пьяным и контуженым, он не стоял на ногах, ничего не видел. Вскоре из черного зарева дыма восстало бледное испуганное лицо девушки. Он ощущал на себе словно бы давление столба жидкости.

– Что случилось?! – крикнул он, почти не слыша себя, однако, прекрасно слыша вой старейшин.

– Беги! – она стояла рядом с ним, и мир заслонило ее бледное заплаканное лицо. – Беги, нет времени!

– Куда?!

– В лес, спасайся!

– А ты?.. Они убьют тебя!

Она стала толкать его из жаркого круга огня к коляскам:

– Беги же!

– Идем вместе! – упирался он.

– Мне нет туда дороги.

Он споткнулся, наткнувшись на коляску и на него из нее выпал младенец, самый обыкновенный на вид ревущий и обмочившийся младенец. От омерзения и страха он сбросил его с себя на землю, и тот беспомощно задергал руками и ногами, надрываясь от плача.

«Черт, да что случилось?» – он встал и поискал взглядом Стеклянную.

– Беги! – слышен был ее голос, и только… Еле слышный крик.

Он застыл посреди стадиона, содрогающегося от воплей младенцев в коляске и одного опрокинутого из нее. На трибунах все спали.

«Она всех усыпила! Но эти уродцы не могут так заснуть… Она меня спасла…»

И он, больше не оглядываясь и не тратя времени побежал к воротам. Факелы больше не горели, да и огней видно не было, но утро уже проклевывало скорлупу ночи. Уже заметно рассвело.

Дрожащими руками он отпер ворота, и скрипом железа посередине ночи и утра нашел себе дорогу к спасению.

Он бежал, не чувствуя земли под собой, бежал, как никогда в жизни, не видя дороги и не различая пути. Страх застилал ему взор. В ушах свистел ветер, да ревело время, догоняя его в пространстве. Оно визжало криком сотни младенцев, визжало, находясь в ярости над ушедшим из-под носа лакомым кусочком.

Саша кричал, стараясь заглушить эти крики, он чувствовал себя мушкой, попавшей в липкую паутину, он прорывался сквозь невидимые густые мягкие нити хищных щупалец времени, глаза дьявольских существ мерещились ему, он слышал их хохот и стенания, звуки навеки потерявшихся во времени несчастных душ. А ведь он мог стать одной из них! Он падал, спотыкаясь, до дыр царапая одежду ветками, но поднимаясь каждый раз и вновь пробираясь сквозь ад, сотканный из безумного страха. Оставаясь без сил, он полз на последнем издыхании и все ему  чудился далекий вопль.

Отсюда он убежит, но куда ему теперь деваться от Времени? Оно навсегда останется с ним, отныне он помечен черной меткой, и теперь всегда будет слышать его рев и чувствовать на себе его ледяные щупальца, похожие на холодные мерзкие спагетти. И сколько раз ему еще предстоит вернуться сюда во сне?

Где-то в другом мире на горизонте маячил восход.

Сердце вот-вот не выдержит, разорвется вместе с подавленным криком в груди. Под конец он уже брел, шатаясь и спотыкаясь об каждый солнечный луч, тяжело дыша, опираясь на деревья, падая и больно ударяясь, в кровь царапая колени.

Впереди загорелся глаз фонаря, и упав у его основания, на ровную поверхность, Саша понял, что вернулся назад, что никуда он не убегал, что он обречен. Тени детей Весны склонялись над ним, смеялись, издеваясь над ним тыкали палками, а он кричал, плакал, где-то аукали совы и шелестели крыльями демоны ночи – летучие мыши, на него падала тьма и далекие еле слышные крики умирающего сознания…

 

Когда он открыл глаза, над ним весело лицо небритого старика с цигаркой во рту. Саша вздрогнул и вскрикнул.

–Эй! – хрипло кричал старик, расталкивая его. – Проснись! Чего валяешься, бродяга ты?

– А?! – он вскочил с дико бьющимся сердцем и огляделся вокруг. Над ним завис на металлической ноге фонарь, уходящий в светлое, солнечное небо. Он был на станции Камыши, весь грязный и оборванный, небритый, действительно похожий на бродягу.

Старик засмеялся.

– Ты чего? – сказал он, покрутив у виска: – Того?

– А?!

– Или того? – он щелкнул себя по кадыку и вновь рассмеялся. Так: «Аха-ха-ха-ха

– Это же не сон? – спросил Саша поднявшись.

– К сожалению, нет, – вздохнул старик.

Саша осмотрелся по сторонам, словно боясь, что вся эта платформа, железная дорога, фонарь, неопрятный старик ему только мерещатся. Мол, всего этого хеппи-енда нет, что вот-вот опустится занавес и он окажется в своей родной клетке.

– Это все – правда!!! – вдруг закричал он, смеясь и бросаясь к старику в объятия.

– Шальной?! – крикнул старик, отбиваясь от него.

Саша взял себя в руки, еще раз огляделся, сел на скамейку и попросил закурить. Старик дал ему сигарету, поднес огонек и тут только Саша вспомнил, что уже год собирается бросить курить, и  отложил сигарету, подняв глаза на старика.

– А ты кто?

– Обходчик…

– А чем тут занимаешься?

Да-а… – неопределенно махнул рукой старик.

– Понятно, – сказал Саша, поискал в кармане мобильник, но, разумеется, не нашел.

– Как же тебя так угораздило? – участливо спросил старик, сел рядом и закурил новую папиросу, бросив старую на землю.

Да-а… – так же неопределенно махнул рукой он. – В жертву принести хотели.

Старик подумал. Думал он долго.

Сатанисты что ли? – сказал он наконец флегматически.

– Угу… типа того.

– У-у-у, чертово племя! – сказал старик, вновь на некоторое время зависнув. – Развалили страну… совсем озверели, развели тут…

– А когда электричка?

– Скоро. Торопишься?

– Ага. На прием надо.

– К кому?

– К невропатологу, к наркологу. К психиатру… К кому легче попасть?

Они сидели и курили. Старик рассказывал, как занял первое место на конкурсе садоводов-овощеводов, Саша поведал ему о своих армейских приколах, оба посмеялись. В полдень старик сказал, что электричка придет с минуты на минуту. Он так и час назад говорил, и два, но сейчас Саша понял – действительно приедет.  И не ошибся. Вскоре электричка действительно показалась из-за поворота.

– Ты уж в милицию заяви на сатанюг! – сказал старик.

– Без толку, боюсь…

Саша глядел, как из-за поворота, стремясь выместить его прежнюю реальность, гремя железом, изготовленным где-то в другом пространстве-времени, шла электричка, спеша унести его из одного ада в другой. Отчего-то ему было грустно покидать обходчика и станцию Камыши.

 

Яндекс цитирования Rambler's Top100

Главная

Тригенерация

Новости энергетики